Евангелион 3.0 (-46h)

Четвертый удар. Мы видели его с командного пункта, с экранов Евангелионов, с высоты, где решения принимают холодные головы. Мы видели масштаб катастрофы, цифры погибших, разрушенные кварталы. Но что это значит для тех, кто оказался внизу? Для тех, у кого не было ни Евы, ни связи с командованием, ни даже понимания, что вообще происходит?

Мидори Китаками была обычной девчонкой. Училась в школе, ссорилась с младшим братом из-за пульта от телевизора, огрызалась на мамины замечания, терпела папины нотации. Обычная жизнь, каких миллионы. А в следующую секунду мир стал красным. Не метафорически, не в переносном смысле. Буквально. Алый свет залил всё вокруг, и люди, которых она знала всю свою жизнь, начали растворяться. Сначала мама — она стояла у плиты и вдруг стала полупрозрачной, а потом её не стало. Папа крикнул что-то, но договорить не успел. Младший брат, с которым она только что поругалась, посмотрел на неё растерянно, а через мгновение исчез и он.

Мидори осталась одна. Не потому, что она особенная. Не потому, что у неё была какая-то миссия. Просто так вышло. И она пошла. Не знала куда, не знала зачем. Просто не могла стоять на месте, потому что остановиться значило признать, что всё кончено. А она была не готова. Или была готова, но ноги всё равно продолжали двигаться. Она шла по тому, что когда-то было её городом, через красную пустошь, мимо силуэтов зданий, которые она узнавала с закрытыми глазами, но теперь они казались чужими. Шла, пока кеды не превратились в лохмотья, а подошвы не стерлись в кровь.

Она не думала о будущем. Не надеялась на чудо. Просто шла. День, два, неделю — она сбилась со счета. Красный мир наступал ей на пятки, стирал следы, которые она оставляла. И в какой-то момент ей показалось, что это бесконечно. Что она будет идти так вечно, пока не рассыплется в прах. Но потом случилось то, чего она не ждала.

В один день небо вдруг стало не красным, а ослепительно белым. Солнце пробилось сквозь пелену, и на фоне этого света появилась девушка. С длинными волосами, в странной форме, с выражением лица, которое Мидори не смогла прочитать. Девушка посмотрела на неё и сказала: «Тебе нужна цель». Не спросила, не предложила. Просто поставила перед фактом. Это была Мари Илластриэс Маккинни. Пилот Евангелиона. Человек, для которого война и хаос были не трагедией, а привычной средой обитания.

Мари протянула Мидори руку. Не из жалости — жалости в её глазах не было. Она увидела в этой израненной, обессиленной девчонке то, чего та сама в себе не замечала: невероятное, почти бессмысленное упрямство. Способность двигаться вперед, когда не осталось ничего. И она решила, что такое упрямство нельзя выбрасывать.

Она дала Мидори новую семью. Новую цель. И новую ненависть. Потому что в мире, где всё рухнуло, ненависть — это якорь. Это то, за что можно держаться, когда больше не за что. Мидори объяснили, кто виноват. Синдзи Икари. Тот, кто пилотировал Еву. Тот, кто не смог предотвратить катастрофу. Тот, чья слабость и нерешительность стоили жизни миллионам. И Мидори поверила. Не потому, что это была правда. А потому что ей нужно было во что-то верить. Нужно было кого-то ненавидеть, чтобы не ненавидеть себя за то, что она осталась жива, когда её семья — нет.